Разлила гололед весна по дорогам.
Держась, друг за друга,
мы балансируем,
как канатоходцы,
периодически
поднимая свои тела
и ставя их снова
на ноги.
Сегодня ночью
на одной, из тысячей кроватей
этого города
кто-то умер...
Было сказано и выпито столько,
что, собрав все это
можно было бы затопить город.
А я, захлебываясь от дыма,
рвалась к твоему глотку,
к твоим ресницам
и векам.
Ты так тонка,
что иногда мне становится страшно
брать тебя на руки.
Твое хрупкое, хрустально-упругое тельце
было с другим.
А по прошествии этого кошмара
мы сидели на кухне и курили,
как будто ничего не произошло,
не задумываясь о том, что
сегодня ночью
на одной, из тысячей кроватей
этого города
кто-то умер...
Самое страшное для меня в этом городе -
возвращаться домой, когда тебя там нет.
Я мечусь между чайником и уличным фонарем,
жадно впитываю, пожираю зрачками
темные силуэты, глядя в окно.
Опять не ты... не твоя походка, не твое пальто.
Уже поздно.
Если ты вернешься, то всяко уже не на автобусе.
И теперь я превратилась в слух.
Шуршат шины подъезжающих машин:
не до... пере... - опять не ты.
Снова курю. Совсем темно.
Фары, как ночные светлячки кормят меня надеждой.
Только бы ничего не случилось!
Как долго... как долго...